Могу ли я не давать сейчас никаких показаний военному прокурору?

«Благодарить прокуратуру не могу» — адвокат

Могу ли я не давать сейчас никаких показаний военному прокурору?

Адвокат Аллан Пашковский в статье «Нарушения закона в правоохранительных органах продолжаются!» в интервью журналу Advokat рассказал, как в его работе ощущаются реформы в системе прокуратуры и Службы государственной безопасности.

В апреле юрист отмечал, что не удовлетворен уровнем надзора Генеральной прокуратуры за соблюдением закона в органах предварительного следствия и отсутствием реагирования на их «грубейшие нарушения».

Это заявление он сделал по итогам четырёхкратного обращения в Генпрокуратуру с жалобами на процессуальные нарушения органов предварительного следствия СГБ о нарушении прав адвоката и гражданина на защиту, последовавшего за этим личного приёма у генерального прокурора 8 февраля и ответа надзорного органа на его жалобы.

Тогда бывший генпрокурор Отабек Муродов обещал лично принимать адвокатов и разрешать по существу их жалобы на нарушения законов со стороны должностных лиц органов предварительного следствия, дознания или суда. «Газета.uz» публикует мнение Аллана Пашковского о том, какие изменения в защите подследственных произошли с тех пор, а также комментарии его коллеги по цеху Сергея Майорова и Генеральной прокуратуры.

Органы прокуратуры на сегодняшний день часто не выполняют своей надзорной функции (в частности, за законностью предварительного следствия в следственных подразделениях СГБ), а лишь имитируют эту функцию и соответственно не защищают законные интересы и права граждан, отмечает в своем интервью Аллан Пашковский. Они не проводят полноценную и элементарную проверку применения пыток в отношении подследственных. До сих пор огромное количество нарушений в указанном следственном органе умалчивается и никак не разрешается, органы прокуратуры рассылают на жалобы безосновательные «отписки», говорит юрист.

«Надо отметить, что ситуация, связанная с посещением адвокатами своих подзащитных в СИЗО СГБ, относительно улучшилась (но нарушения полностью не прекратились).

Пока не наблюдается тотального нарушения прав адвокатов на посещение своих подзащитных (не требуют каких-либо заявлений/ходатайств на свидание, „разрешений“ следователя и прочего).

Но ещё имеются проблемы с почтовыми ящиками в следственном управлении и СИЗО СГБ (порядок приема нарочно доставленных документов самим составителем)», — говорит Аллан Пашковский.

Часто встречаются случаи нарушений, выражающихся в несоблюдении существующего порядка определения защитника по назначению, незаконном воздействии на подследственных и «добивания» от них отказа от адвоката по соглашению, запугивании обвиняемых, угрозах родственникам обвиняемого (в том числе в ходе суда), угрозах самому обвиняемому, обмане о юридических последствиях уголовной ответственности, оговоре адвокатов по соглашению (о котором становится известно значительно позже), т. н. «инструктаже» обвиняемого («знакомство» с адвокатом обвиняемого в его отсутствие, которого обвиняемый еще не видел и, как правило, в итоге адвокат видит отказ от своей юридической помощи) при вступлении адвоката по соглашению в защиту, введении в «заблуждение» обвиняемого, откровенный обман его, перечисляет адвокат.

Можно заключить, что реформа в прокуратуре и Службе государственной безопасности Узбекистана пока представляется формальной и не нашла своего практического воплощения.

По факту всё происходит так же, как и раньше (в части систематических нарушений закона), иногда даже хуже.

Об этом дополнительно свидетельствует предварительная оценка спецдокладчика ООН Диего Гарсия-Саяна, озвученная им 25 сентября в Международном пресс-клубе, и уголовные дела в отношении «отдельных лиц», говорит Аллан Пашковский.

Основанием для разочарования Аллана Пашковского послужила его переписка с Генеральной прокуратурой по ситуации с его участием в качестве защитника подследственного К. (портал Advakatnews.uz приводит лишь инициал имени подследственного из этических соображений — ред.) в СИЗО СГБ. Ниже приводим отрывки из публикации, где Аллан Пашковский излагает события и комментирует их:

— Я считаю, что проверка по моим жалобам, весьма вероятно, проводилась не в рамках и в привязке к действующему законодательству, а со слов сотрудников Следственного управления Службы государственной безопасности. Для понимания давайте обратимся к нормам статьи 52 Уголовно-процессуального кодекса Республики Узбекистан и посмотрим, каково отношение ответственных сотрудников Генеральной прокуратуры к ним.

В статье 52 УПК Республики Узбекистан указано, что «подозреваемый, обвиняемый или подсудимый вправе отказаться от защитника в любой момент производства по делу.

Такой отказ допускается только по инициативе подозреваемого, обвиняемого или подсудимого и лишь при наличии реальной возможности участия защитника в деле, которая обеспечивается дознавателем, следователем или судом путём приглашения адвоката, подтверждающего отказ от защиты после встречи с подзащитным наедине, о чём составляется протокол, подписываемый подозреваемым, обвиняемым, подсудимым, а также адвокатом, дознавателем или следователем, либо вносится в протокол судебного заседания.

Следовательно, обвиняемый имеет право быть инициатором отказа адвоката, но сам отказ допускается только «лишь при наличии реальной возможности участия защитника в деле», которое в нашем случае должно обеспечиваться следователем.

В ответе Генпрокуратуры Аллану Пашковскому значится:

— 27 декабря 2018 года К. после ознакомления с направленным Вами ордером подано заявление в Следственное управление СГБ об отказе от встречи с Вами и пользования Вашими услугами адвоката.

В связи с тем, что отказ от услуг защитника должен рассматриваться с участием обвиняемого и защитника, следственным органом 2 января т. г. Вам направлено уведомление об участии в ходе следственных действий в качестве защитника. После чего 4 января т. г.

 обеспечена встреча с К., и при Вашем участии составлен протокол об отказе К. от Ваших услуг.

Получается, что мой подзащитный К. подал «заявление в следственное управление СГБ об отказе от встречи со мной и пользования моими „услугами“ адвоката» (согласно законодательству, не услуга, а юридическая помощь).

Но совместим и соответствует ли такой отказ требованиям уголовно-процессуального закона? Как в ответе пишется, «следственным органом 2 января т.г. Вам направлено уведомление об участии в ходе следственных действий в качестве защитника».

Но как надо понимать, если это уведомление, датированное 2 января 2019 года, было отправлено из СУ СГБ Республики Узбекистан, согласно штампу на конверте, 11 (14) января 2019 года и получено мной 16 января 2019 года?! Может, эта попытка следователей придать своим действиям легитимность? Адвокат должен подтвердить этот «отказ от защиты после встречи с подзащитным наедине». А я не подтвердил, т. е. не подписал протокол об отказе, сославшись на несоблюдение положений статьи 52 УПК.

Ответственные сотрудники Генеральной прокуратуры, проводившие проверку по моим жалобам более двух месяцев лукавят, не упоминая в своем ответе, что я ежедневно с 26 по 30 декабря 2018 года (при моём звонке следователю 26 декабря о моём вступлении в дело) и с утра 4 января 2019 года включительно не мог попасть в СИЗО СГБ к своему подзащитному К. В тот день шесть раз (!!!) было нарушено моё право и право моего подзащитного на свидание под различными предлогами, а именно такими как: «ремонт», «усиление», «приходите позже», «вам позвонят», «оставьте заявление», «спросите разрешение у следователя», «ждите» и прочие. А в ответе пишется, что «4 января т.г. обеспечена встреча с К.

Само собой, 4 января 2019 года не было никакого свидания с моим подзащитным К. наедине в условиях СИЗО в специальном помещении для свиданий. Сотрудники прокуратуры, изучавшие два месяца мои жалобы, могли бы легко определить это из журнала посещения СИЗО СГБ, в котором должна была бы быть моя подпись о приёме на свидание моего подзащитного К.

При этом хочу отметить, что до 4 января 2019 года при моём прибытии в СИЗО СГБ для свидания с моим подзащитным К.

мне сотрудниками СИЗО СГБ было сообщено о его отказе от моих «услуг» и рекомендовано обратиться к следователю. Сразу после этого с целью выяснения происходящего я прибыл к следователю.

Здесь в его служебном кабинете я увидел его впервые (!!!) и пока на сегодняшний день в последний раз…

Почему адвокат не получает свиданий с подзащитным наедине?

Адвокат-то при ответственном исполнении своих профессиональных обязанностей может и пытается добиться свидания со своим подзащитным. Только зачастую это не выгодно отдельным, незаконно добывающим сведения сотрудникам правоохранительных органов и следователям, а особенно в первые 48 часов задержания.

Иначе придётся работать как надо, а так можно применить «психологическое насилие» (такие инструменты пыток, как «запугивание», угроза «посадить» родных и т. д).

Часто это даёт следствию кратковременный «результат», но будем надеяться, что мои коллеги будут в таких случаях действовать в рамках настойчивости и закона, а судебные и надзорные органы требовать соблюдения положений указа президента Республики Узбекистан №УП-5268 от 30.11.

2017 года, указа президента Республики Узбекистан №УП-5441 от 12.05.2018 года (в частности, п.

8) и статей 88, 951 УПК, а судьи будут действительно независимы и должным образом процессуально реагировать на такие процессуальные нарушения, исключая добытые подобным путем доказательства и всё, связанное с ними, а также разрешать дело по существу по итогу такого рассмотрения, в том числе реагируя соответствующими частными определениями в адрес руководства следственного органа.

На примере обсуждаемого выше скажу, что в ответе на мои неоднократные жалобы в Генеральную прокуратуру страны нет объяснения и какого-либо упоминания о том, что до 4 января 2019 года я не имел ни единого свидания со своим подзащитным К. ввиду неоднократной противоправной деятельности сотрудников СИЗО СГБ, прямо воспрепятствовавших моим свиданиям в данном СИЗО. Видимо такое упоминание сведёт на нет их проверку как таковую.

Наоборот, в ответе пишется: «27 декабря 2018 года К. после ознакомления с направленным Вами ордером (!!!) подано заявление в следственное управление СГБ об отказе от встречи с Вами и пользования Вашими услугами адвоката».

(В данном случае прошу обратить внимание ещё на то, что здесь речь идёт не о допуске адвоката в СИЗО для свидания, а об ознакомлении с направленным мною заявлением с приложением ордера.

При живом адвокате знакомят с документами?! Так должно строиться предварительное следствие по закону и соблюдаться обоюдные права на свидания адвоката и его подзащитного?).

«Благодарить прокуратуру тоже не могу»

Источник: https://www.gazeta.uz/ru/2019/11/02/advocacy/

«Источники журналиста – это «священная корова». Если ее трогать, будет страдать общество»

Могу ли я не давать сейчас никаких показаний военному прокурору?

В прошлом году Печерский райсуд Киева предоставил Генеральной прокуратуре доступ к телефонным коммуникациям журналисток Натальи Седлецкой и Христины Бердинских.

Он разрешил следователю получить информацию обо всех телефонных контактах журналисток за 17 месяцев по делу о возможном разглашении государственной тайны и информации досудебного расследования директором Национального антикоррупционного бюро Украины (НАБУ) Артемом Сытником.

Такие действия украинских судей возмутили медиасообщество и международных партнеров Украины.

В дело вмешался Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ), который во второй раз за свою историю использовал 39-е правило своего Регламента о безотлагательных временных обеспечительных мерах относительно ст. 10 Конвенции.

На один месяц он обязал украинскую власть полностью воздержаться от доступа к данным с телефона пани Седлецкой, а в октябре продолжил действие этих временных мер бессрочно.

Почему важно защищать источники журналистов и какие последствия шагов Генпрокуратуры — рассказывает адвокат, медиаюрист «Платформы прав человека» Людмила ОПРЫШКО, защищающая в украинских судах журналистку «Нового времени» Кристину Бердинских.

— Пани Людмила, напомните суть дела, по которому Генпрокуратура обвиняет директора НАБУ Артема Сытника в разглашении государственной тайны.

— По материалам следствия, Артем Сытник якобы провел тайную встречу с журналистами. Кто присутствовал на ней, пока неизвестно. Но следствие считает, что во время этой встречи были Наталья Седлецкая, Кристина Бердинских и еще несколько человек. На ней якобы директор НАБУ разгласил некоторые материалы, связанные с проведением негласных следователей розыскных действий.

Речь шла о расследовании уголовного дела в отношении бывшего военного прокурора, а ныне заместителя начальника департамента международно-правового сотрудничества Генпрокуратуры Константина Кулика.

По этому делу осуществлялось наблюдение за его гражданской женой Ириной Нимец и записывались ее разговоры. В материалах следствия говорится, что якобы Сытник во время этой встречи разгласил слова, которые говорила гражданская жена Кулика в беседе со своей подругой.

В разговоре речь шла о приобретении имущества во время пребывания в отношениях с Куликом.

Поскольку эта информация была отнесена к государственной тайне, то следствие считает, что Сытник разгласил сведения, относящиеся к государственной тайне. После этого их рассекретили.

— Вызывали ли Кристину Бердинских на допрос?

— Да, и Кристина Бердинских, и Наталья Седлецкая были на допросах. Но журналистки работают по стандартам и оберегают свои источники. Со ссылкой на ст. 65 Уголовно-процессуального кодекса они сообщили следователям, что не могут давать ответ на их вопросы относительно информации, предоставленной на условиях конфиденциальности.

— Подтвердили ли они следователям, что встречались с ним?

— Они это не подтвердили. Они сказали, что не могут об этом говорить. Журналистки подчеркивают, что это их профессиональная тайна, которую они обязаны хранить, и не давали никаких показаний даже о том, была ли встреча с Артемом Сытником.

Эта профессиональная тайна охраняется законом, и они воспользовались этим правом, потому к ним нет претензий. Следствие согласилось, что это их право, но вопреки европейским стандартам оно пошло другим путем, решив раскрыть эту тайну.

Ты не можешь давать показания, а мы сейчас возьмем и получим информацию обо всех твои телефонных звонках, переписках, геолокации и сами без тебя все проанализируем и выясним.

— Когда стало известно о решении Печерского райсуда, которое предоставляет следователям доступ к коммуникациям с мобильного телефона Натальи Седлецкой, многие читатели спрашивали: «А что, журналисты — «священные коровы»? Почему следователи не могут получить данные с их телефонов?» В конце концов, даже журналисты могут совершать преступления. Что в этой ситуации странного и где пролегает предел в приватности журналистов?

— Здесь тонкий предел, и каждую конкретную ситуацию суд должен тщательным образом исследовать.

Во-первых, журналисткам никто не выдвигал подозрение в совершении преступления. Во-вторых, профессиональные интересы журналиста имеют не меньшую ценность для общества, чем интересы по раскрытию преступлений.

Если бы священник рассказывал, что ему сказали на исповеди, что бы тогда делали прихожане? Кто бы тогда ходил к нему на исповедь? Что было бы, если бы адвокат раскрывал информацию, услышанную от клиента? Мог ли бы такой законодатель стать настоящим защитником? Доверил ли бы ему клиент свои тайны? Так же и с журналистами.

Нельзя разрушать определенные взаимоотношения доверия, которые строятся между журналистом и его источником. Иначе источники перестанут сообщать важную информацию, а журналисты не смогут исполнять свою роль «сторожевого пса» демократии.

Не все разрешено журналистам. Но защита источников — это та «священная корова», которую нельзя трогать.

Потому что журналисты в демократическом обществе, в отличие от тоталитарного, — это представители общества, которые следят за соблюдением властью законов, норм морали, этики и тому подобное.

И они должны иметь свои источники, в частности и среди государственных служащих. Если этот канал перекрыть, то не будет никакой силы, которая бы могла противостоять незаконному поведению представителей власти.

Нарушение тайны источников может привести к тому, что информаторы станут отказываться от сотрудничества с журналистами.

Они могут сказать: «Как я могу тебе предоставить информацию, если завтра следователь откроет настоящее или надуманное уголовное произвдство, пойдет в суд и получит все контакты.

Ты же даже знать об этом не будешь. Он узнает, что я с тобой контактировал, и у меня будут неприятности».

Следовательно, подобные прецеденты создают угрозу для работы всех журналистов в Украине. Они производят так называемый охлаждающий эффект.

От этого будет страдать все общество, потому что не сможет получать важную информацию, нередко — жизненно важную.

Такое общество не сможет развиваться, прогрессировать, имеющиеся проблемы будут только накапливаться и консервироваться, а не решаться. Поэтому это опасно.

— С чем еще вы не соглашаетесь в ходатайстве следователя о получении данных с телефонов журналисток?

— Следователь Руслан Ижук попросил информацию с мобильного телефона Кристины Бердинских за год и семь месяцев.

Но насколько это оправданно? Если следователь установил, что утечка информации произошла летом 2017 года, то зачем брать информацию о коммуникациях журналиста за год до того и еще три месяца после того? Я в этом вижу лишь одно — выяснить контакты.

После этого можно сравнить информацию с материалами журналистки и понять, кто мог быть ее источниками. Следовательно, как ни крути, а получается, что основная цель следствия — установление журналистских источников.

А теперь давайте посмотрим на другую сторону вопроса.

В случае удовлетворения ходатайства следователя последний получает информацию о телефонных звонках большого количества людей, которые контактировали с журналистом за этих 17 месяцев.

Следовательно, происходит вмешательство и в их общение и частную жизнь. Отсюда вопрос: а права и интересы этих людей кто-то учитывал? На самом деле — нет. Об этом никто и не думал.

Было бы хорошо, если бы в уголовно-процессуальном кодексе прямо прописали запрет на доступ к сведениям о телефонных коммуникациях журналистов так же, как в нем указано, что журналиста нельзя допрашивать в качестве свидетеля об информации, предоставленной на условиях конфиденциальности.

Есть проблемы в правоприменительной практике. На многочисленных тренингах мы обращаем внимание, что нельзя раскрывать журналистские источники, рассказываем о практике ЕСПЧ. Но судьи, прокуроры и следователи не понимают, как это применять в украинских реалиях.

Я видела искреннее удивление со стороны правоохранителей: «А почему вы так бьете тревогу? Если так можно ко всем. Закон ведь нам не запрещает».

Даже генпрокурор Юрий Луценко удивлялся, почему это журналисты не могут поступиться своей приватностью для того, чтобы мы раскрыли преступление

Следующая проблема заключается в том, что следователем, по моему мнению, не доказаны необходимость в получении сведений о телефонных коммуникациях журналисток.

Следователи говорят, что им это необходимо только для того, чтобы установить точную дату, когда состоялась встреча руководителя НАБУ с журналистами.

А если ее не установят, то что? Ничего страшного не произойдет, если в материалах дела будет фигурировать определенный период, в который произошло преступление. Такое встречается в приговорах судов.

Следовательно, цель не оправдывает примененных средств.

О чрезмерных требованиях следователя свидетельствует и то, что после разглашения этого инцидента в прессе Руслан Ижук, как пишут СМИ, сам сократил объем информации, которую он запросил у оператора. Получается, он легко мог обойтись и меньшим количеством данных. Так зачем же запрашивал так много? Адекватных объяснений мы не услышали.

По делу Кристины Бердинских Апелляционный суд г. Киева полностью отменил решение суда первой инстанции и передал дело на новое рассмотрение. Когда оно начало повторно рассматриваться, следователь заявил ходатайство, которое нас несколько удивило. Он попросил остановить производство до тех пор, пока Европейский суд по правам человека не примет решение по делу Натальи Седлецкой.

ЕСПЧ рассматривает дела годами, даже если они приоритетные. А следовательно, если следователь может ждать годами, то нуждается ли он реально в получении информации о телефонных коммуникациях журналистов? Думаю, что нет. Если досудебное следствие можно проводить несколько лет без этой информации, значит, она не нужна.

— Почему 26 сентября прошлого года Апелляционный суд Киева вернул дело на новое рассмотрение?

— Во время рассмотрения этого дела Печерский райсуд в августе 2018 года не делал техническую запись. В журнале судебного заседания говорилось, что заседание объявлено продолженным.

Суд апелляционной инстанции растолковал это таким образом, что журнал судебного заседания является неполным, ведь отсутствует информация о начале судебного разбирательства.

А следовательно, произошло нарушение процедуры рассмотрения дела и, как следствие, отмена принятого решения.

Кроме того, апелляционный суд обратил внимание и на то, что в день рассмотрения ходатайства следователь Руслан Ижук попросил провести судебные слушания без него. В то время как закон требует, чтобы следователь в судебном заседании лично убедил следственного судью в необходимости удовлетворения его ходатайства. Это нарушение процедуры также было учтено коллегией судей.

На мой взгляд, Апелляционный суд г. Киева воспользовался формальными недостатками оформления дела, чтобы не брать на себя ответственность и не принимать решение по сути. Сказали, мол, вот в суде первой инстанции и докажите свою позицию. В Печерском райсуде теперь это дело рассматривает судья Владимир Карабань.

— Адвокаты Натальи Седлецкой направили к ЕСПЧ жалобу в 500 страниц. Вы планируете обращаться в суд в Страсбурге? На каком этапе вы можете это сделать?

— Дело Кристины Бердинских теперь отличающаяся от дела пани Седлецкой. Суд апелляционной инстанции полностью отменил решение Печерского райсуда.

Теперь у следователя нет законных оснований получать информацию с телефона Кристины, а главное, использовать ее как доказательство в уголвоном производстве в отношении директора НАБУ. Но проблема в том, что это решения апелляционного суда объявили за один день до окончания действия решения Печерского райсуда.

То есть следователь уже имел месяц времени, за который он мог получить эти данные. Теперь возникают две проблемы, которые могут побудить нас обратиться в ЕСПЧ.

Первая касается судьбы этих материалов. Если их получили, где они теперь находятся? Уничтожили ли их? Мы хотим это выяснить. Прокуратура сказала, что она не предоставляет информацию из-за тайны следствия.

Мы попытаемся использовать механизм Уполномоченного Верховного Совета по правам человека, который должен контролировать защиту персональных данных.

Но я не знаю, насколько Омбудсман адекватно будет действовать в этой ситуации.

Мы будем жаловаться в ЕСПЧ, если власть не предоставит сведения, получила ли она доступ к данным Кристины, или если не получим доказательств их уничтожения. Такой ответ прокуратуры нас не устраивает, ведь мы должны защитить право журналистки не раскрывать свои источники.

Меня беспокоит, что правоохранители прикрываются вопросам тайны следствия. Нет никаких критериев, относящихся к тайне следствия, очень велики пределы усмотрения следователя. На мой взгляд, это неоправданно и довольно опасно, потому что это полностью остается вне контроля общества.

Во-вторых, нам откроется путь к ЕСПЧ, если Печерский райсуд полностью или частично удовлетворит ходатайство следователя, во второй раз предоставив разрешение на доступ к телефонным коммуникациям журналистки. В случае такого решения мы попытаемся использовать еще раз процедуру апелляционного обжалования, потому что в первый раз это сработало, а уже потом — подадим жалобу в ЕСПЛ.

— Нужен ли в украинском законодательстве предохранитель от подобных случаев? Как бы он должен был выглядеть?

— Было бы хорошо, если бы в уголовно-процессуальном кодексе прямо прописали запрет на доступ к сведениям о телефонных коммуникациях журналистов так же, как в нем указано, что журналиста нельзя допрашивать в качестве свидетеля об информации, предоставленной на условиях конфиденциальности.

Но, с другой стороны, есть проблемы в правоприменительной практике. На многочисленных тренингах мы обращаем внимание, что нельзя раскрывать журналистские источники, рассказываем о практике ЕСПЧ. Но судьи, прокуроры и следователи не понимают, как это применять в украинских реалиях.

Я видела искреннее удивление со стороны правоохранителей: «А почему вы так бьете тревогу? Если так можно ко всем. Закон ведь нам не запрещает».

Даже генпрокурор Юрий Луценко удивлялся, почему это журналисты не могут поступиться своей приватностью для того, чтобы мы раскрыли преступление.

В этом случае необходимо действовать в нескольких направлениях — распространять практику ЕСПЧ и вносить изменения в закон. Важно также сформировать нашу украинскую судебную практику, сделать прецедент, который потом станет ориентиром для всех остальных аналогичных дел.

Источник: http://day.kyiv.ua/ru/article/media/istochniki-zhurnalista-eto-svyashchennaya-korova-esli-ee-trogat-budet-stradat

Как вести себя на допросе

Могу ли я не давать сейчас никаких показаний военному прокурору?

Никаких дружеских бесед с работниками правоохранительных органов не бывает: если полиция хочет с вами пообщаться, это допрос или опрос. Идти на него без адвоката категорически не рекомендуется. Не стоит путать допрос с опросом.

Допрос проводят в рамках уголовного дела, а опрос — при проверке; в последнем случае отвечать на вопросы вообще необязательно. Подобная же разница — между обыском и обследованием помещения. Обыскивают помещение исключительно в рамках уголовного дела, при этом полицейские могут выбивать двери, срезать замки и всё забирать.

А при проверке ничего такого они делать не вправе и вообще их можно даже не пускать.

В законе нет указаний на то, что граждане обязаны давать объяснения представителям правоохранительных органов. Не предусмотрена и ответственность за отказ от объяснений. Есть лишь санкции за отказ от дачи показаний на допросе в ходе уголовного расследования или рассмотрения дел об административном правонарушении.

По сути вы можете просто отказаться давать какие-либо объяснения и не называть причину, сославшись на статью 51 Конституции РФ, в соответствии с которой никто не обязан свидетельствовать против себя, своего супруга (супруги) и близких родственников.

Право работников правоохранительных органов может быть реализовано только в случае взаимного согласия.

Если вы уже находитесь в отделении или сотрудники полиции, пришедшие в офис, требуют от вас показаний сию минуту, откажитесь. Всегда лучше промолчать, если вы сомневаетесь в том, как правильно отвечать на поставленные вопросы. Потом, проконсультировавшись с адвокатом, вы сможете заявить о своём желании дать показания, и сотрудники полиции обязаны будут вновь вас опросить.

Как обычно ведут допрос

Нужно чётко понимать, что друзей, единомышленников или сочувствующих в заведениях, куда могут пригласить на допрос, нет и быть не может. У следователя и обвиняемого принципиально разные цели. Задача первого — раскрыть преступление и улучшить отчётные показатели.

Задача второго — по крайней мере не ухудшить своё положение и не навредить себе. Поэтому, как бы следователь себя ни вёл, не думайте, что он хочет вам помочь. Вежливость и показной интерес — это только инструменты для того, чтобы разговорить собеседника и получить недостающие сведения.

Если бы следователь всё знал и имел доказательства, то с вами бы не общался. Верить ему не стоит, а тем более нельзя соглашаться на сотрудничество. И дело не в том, что все следователи — плохие люди. Наоборот, может быть, они очень хорошие и добрые.

Но их работа — выуживать из людей информацию и сажать их. У вас разные цели и задачи. 

Во время допроса следователь обязательно будет использовать приёмы психологического воздействия. Его задача — разоружить человека, вывести его из психического равновесия, зародить сомнения в правильности выбранной позиции, другими словами — загнать вас в состояние, которое в психологии обозначается термином фрустрация. Для этого он будет менять тональность, темп и направленность разговора.

Приём, который использует каждый профессиональный следователь, — это создание у человека преувеличенного представления об имеющихся у полицейского доказательствах. Цель — заставить вас поверить, что он знает всё. Не додумывайте ничего за следователя. Пусть он сначала скажет, что ему известно, приведёт доказательства, а потом уже вы можете отреагировать. Не облегчайте ему жизнь, усложняя свою.

Поведение следователя направлено
на то, чтобы расстроить, расшатать вашу защиту, найти изъяны
в выбранной вами линии поведения

Следователи на допросе прибегают к типовым приёмам. Вот к чему стоит быть готовым: в начале беседы следователь попытается установить психологический контакт с подозреваемым, создать атмосферу доверия, возможно, будет вести разговоры на нейтральные темы.

Доказательства предъявляются по возрастанию значимости — самое убедительное приберегается на потом, всегда используется фактор внезапности. Не исключены неприязненные высказывания (или провоцирование на них подозреваемого) в отношении участников событий, не присутствующих на допросе.

Вероятно, следователь будет создавать преувеличенное представление об осведомлённости полиции, приводить моральные доводы и делать упор на совесть подозреваемого.

Поведение следователя направлено на то, чтобы расстроить, расшатать вашу защиту, найти изъяны в выбранной вами линии поведения. Его задача — добиться, чтобы вы начали помогать ему в достижении его целей.

Если следователь внезапно стал повышать голос или запугивать вас, воспринимайте это как хороший знак. Скорее всего, это значит, что обвинение зашло в тупик, а следователь кричит, нервничает или злится от осознания собственного бессилия.

Так что в случае любой агрессии со стороны следователя мысленно похвалите себя, замолчите и ждите, пока он перед вами извинится. Если извинений не последует, а давление и оскорбления продолжатся, смело требуйте другого следователя.

Лучше, конечно, это делать через своего адвоката, который обратится с жалобой к руководителю следственного подразделения или в прокуратуру.

Как стоит себя вести

Правильный психологический настрой на допросе — залог вашего успеха. Не стоит философствовать, вступать в полемику или демонстрировать свои ораторские способности. Повторю, что задача следователя — вас разговорить.

Не помогайте ему! На все вопросы надо отвечать как можно более кратко и по существу. Желательно ограничиваться словами «да» или «нет». Чем больше человек говорит на допросе, тем проще ему запутаться, быть уличённым в нестыковках и тем легче следователю уцепиться за что-то.

Человек растерян, он становится более уязвимым, им можно манипулировать и загонять в угол.

Следователь — профессионал. Будьте профессиональны и вы. Если вопрос требует описания, выражайтесь как можно лаконичнее. Каждое слово должно быть как следует обдумано. Помните, что вы не ограничены во времени (минимальное время допроса не установлено, максимальное — восемь часов).

Настройте себя на медленный темп: вам спешить некуда. Отвечайте даже на самые простые вопросы не торопясь, используйте паузы. Приучайте следователя к такому темпу разговора. Если он начинает вас подгонять, честно признайтесь, что немного волнуетесь и вам не по себе.

Испытывать чувство дискомфорта в такой ситуации совершенно естественно.

Во время допроса следователь обязан вести протокол. Ваш адвокат проследит за этим, но вы тоже имеете право вести свои записи, в том числе фиксировать вопросы следователя.

Не упустите эту возможность! Имейте при себе блокнот и ручку. Это даст вам время на обдумывание вопросов и ответов и снизит волнение. Пусть нервничает следователь, а не вы.

Также не забудьте взять с собой питьевую воду и таблетки от головной боли. Используйте их по мере необходимости.

Не имеет значения, виновны вы
или нет, — ведите себя как человек, который невиновен

Вам выгодно всё, что даст дополнительное время на обдумывание. Если вопрос непонятен или вы не знаете, как на него отвечать, ограничьтесь фразой «затрудняюсь ответить». Всё, что сказано на допросе, возможно, будет использовано против вас в суде…

если до него всё-таки дойдёт. По статистике, обвинения во многом строятся как раз на показаниях, полученных во время допросов, то есть именно ваши слова и ваши формулировки могут быть использованы против вас и сделают вас обвиняемым.

При допросе мелочей не бывает.

Отдельно следует остановиться на отличиях в поведении виновного и невиновного человека. Невиновный, как правило, отвечает на прямое обвинение бурной отрицательной реакцией. Виновный придерживается выжидательной позиции. Невиновный постоянно обращается к конкретным пунктам обвинения, опровергает их фактическими доводами.

Виновный уходит от конкретных пунктов и избегает возврата к главному обвинению. Невиновный активен в своей защите. Виновный пассивен: он знает, в какой степени доводы против него верны, и ведёт себя соответственно. Невиновный остро переживает перспективу позора, осуждения со стороны сослуживцев, близких и знакомых. Виновный интересуется лишь возможным наказанием.

Не имеет значения, виновны вы или нет, — ведите себя как человек, который невиновен.

Со следователем нужно общаться так же, как и с любым другим должностным лицом: вежливо, корректно, но ни в коем случае не заискивающе и не извиняющимся тоном. Следователь делает свою работу, а вы — свою.

Какие бы вопросы следователь ни задавал, как бы ни испепелял вас взглядом или, наоборот, как бы ни был с вами притворно мил и любезен, старайтесь сохранять спокойствие и хладнокровие, не впадайте в панику. Помните: паника и здравомыслие несовместимы. А ясность сознания и понимания происходящего в беседе со следователем вам крайне необходимы.

Допрос — это и схватка двух людей на правовом поле, и борьба двух характеров, в которой все действия следователя направлены на подавление психики обвиняемого.

Подробнее о взаимоотношениях с полицией можно прочитать в книге Александра Селютина «Полицейская проверка», вышедшей в издательстве «Альпина Паблишер»

Источник: https://www.the-village.ru/village/city/direct-speech/172853-dopros

Прокуратура требует демонтировать мемориальные таблички в память о жертвах репрессий со здания ТГМУ

Могу ли я не давать сейчас никаких показаний военному прокурору?

В начале 1990-х на здании Тверского медуниверситета были установлены две мемориальные доски в память о жертвах репрессий. В 30-е – 50-е годы здесь располагалось Управление НКВД.

30 октября каждый год сюда несут цветы, чтобы память о репрессированных никогда не стиралась.

Через 30 лет после установки досок прокуратура провела проверку законности их размещения табличек и вынесла представление о демонтаже.

Речь идет о двух мемориальных досках на здании старого корпуса ТГМУ:

“В память о замученных. Здесь в 1930-50-е годы находилось Управление НКВД-МГБ по Калининской области и его внутренняя тюрьма”

“Памяти поляков из лагеря Осташков убитых НКВД в Калинине ради предостережения мира”.

Первую установили 23 ноября 1991 года по решению Исполкома Тверского городского Совета народных депутатов от 9 сентября 1991 № 372 “Об установке мемориальной доски и памятного знака по увековечению памяти жертв репрессий 30-50 годов”. Напомним официальную цифру – более 5 тысяч замученных и расстрелянных жителей Тверской области. Их имена известны, а вот могилы уже не найти.

Вторая доска появилась годом позже – 22 ноября 1992 года – по инициативе польской организации “Катынская семья”.

Как пишет “Новая газета” со ссылкой на сопредседателя тверского отделения общества “Мемориал” Сергея Глушкова, согласование о размещении этой мемориальной доски велось с городской и областной администрацией.

По данным общества “Мемориал” в селе Медное захоронены почти 6 300 расстрелянных в подвалах медуниверситета польских военнопленных Осташковского лагеря.  

Летом 2019 года “Коммунисты России” потребовали снять таблички, чтобы “не обслуживать мифы, разработанные недругами России!”. Осенью этого же года в свет вышла книга “Убиты в Калинине, похоронены в Медном”, призванная раз и навсегда эти мифы развенчать.

На днях после проведенной заместителем прокурора Центрального района Эльвином Байдиным проверки, в адрес ректора ТГМУ вынесено представление с требованием демонтировать доски. 

Как следует из документа, доска с надписью “В память о замученных” была ошибочно установлена на доме № 4 по улице Советской вместо значащегося в документах адреса дома №2.

По польской доске в прокуратуре вовсе не нашли никаких документов.

Кроме того, прокурору не удалось достоверно установить места расстрелов польских военнопленных: “Анализ имеющихся документов показал, что ни в одном из них не имеется сведений о местах приведения приговоров в исполнение и захоронений расстрелянных.

  Таким образом отображенное на мемориальной доске наименование не основано на документальных фактах, связанных с приведением в исполнение приговора в отношении указанных лиц из лагеря Осташков в здании, расположенном по адресу г. Тверь, ул. Советская, д.4″. 

А учитывая, что мемориальные доски установлены незаконно, и не находятся на балансе ТГМУ, проведение церемоний возложения цветов в День памяти жертв репрессий “создает дополнительную угрозу безопасности обучающихся и педагогических работников”, как следует из представления прокуратуры. 

В разговоре с корреспондентом ТИА прокурор Эльвин Байдин, чья подпись стоит на документе представления, пояснил, что “никакой политической подоплеки в этом нет – обычная рядовая проверка, по результатам которой с учетом выявленных нарушений было вынесено представление”.

По первому вопросу (почему доска “В память о замученных” установлена на доме № 4 вместо дома № 2) прокурор рассказал, что изучил несколько версий, но доподлинно установить причину путаницы не удалось: “возможно, тогда было удобнее разместить доску на главном корпусе ТГМУ”. О разнице в нумерации домов сейчас и 30 лет назад информации у прокуратуры нет. 

Документов, регламентирующих установку польской доски, прокурору найти не удалось, равно как и установить места расстрелов польских военнопленных в подвалах ТГМУ. 

При этом свидетельские показания Дмитрия Токарева – начальника Калининского НКВД в 1940-м году – данные Главной военной прокуратуре, как доказательство не учитывались. Напомним, именно Токарев подтвердил факт исполнения приговора в здании Медакадемии и указал место захоронения поляков. Протоколы допросов опубликованы в книге “Убиты в Калинине, похоронены в Медном”.

– Во-первых, мы не запрашивали Генеральную прокуратуру, а во-вторых, вырывать из контекста слова Токарева и трактовать, как хочется некоторым лицам – это неправильно. В-третьих, чтобы понимать, насколько показания Токарева соответствуют действительности, необходимо сопоставить их с показаниями других лиц, – говорит Эльвин Байдин

Отметим, к старому корпусу ТГМУ, где установлены мемориальные доски, просто так никому не попасть. Поэтому в День памяти жертв репрессий двери ТГМУ открываются специально. 

Информацию о требовании демонтажа мемориальных досок опубликовали федеральные СМИ.

1 декабря у здания ТГМУ прошли одиночные пикеты. На плакате пикетирующих надпись: “Репрессии настоящего начинаются с уничтожения памяти о репрессиях прошлого”.

По последним данным, ТГМУ направил обращение в Тверскую городскую Думу, которой теперь и предстоит разобраться в этом сложном вопросе.

Комиссия по топонимике рекомендовала поставить доски на баланс администрации Центрального района, внести изменения в реестр и указать правильный адрес, разослать запросы во все возможные архивы, чтобы получить документальные подтверждения или опровержения факта расстрела поляков в здании УНКВД.

мемориальные доски, нквд, тгму, медакадемия, польские доски, прокуратура, эльвин байдин

0 Подпишитесь на наш канал Яндекс.Дзен

Источник: https://tvernews.ru/news/253275/

Юриста совет
Добавить комментарий